В Атырау -10 
В казахской историографии джунгары часто появляются как безликий «вечный враг», но новый выпуск Qalam с доктором исторических наук Еркином Абилем показывает гораздо более сложную картину — и куда драматичнее финал этой истории.
Историк напоминает: джунгаров в XVII–XVIII веках называли «эффективной военной машиной» — это были единственные кочевники региона, которые создали полноценный военно‑промышленный комплекс, наладили производство пушек и ружей, а также контролировали ключевые караванные пути Великого шелкового пути через Джунгарские ворота и Восточный Туркестан. «Они существовали только тогда, когда воевали и покоряли соседние народы», — подчёркивает Еркин Абиль, называя Джунгарское ханство последней кочевой империей.
При этом он отвергает популярный в массовом сознании миф о «запрограммированном геноциде» казахов: «Задачу геноцида джунгары никогда не ставили. Им нужно было население, им подданные нужны были, им не нужна была выжженная пустыня». Угроза для казахов была иной — военная, территориальная, но не религиозно‑истребительная. Само джунгарское государство было полиэтничным и поликонфессиональным, и жёсткое насаждение буддизма грозило бы восстанием мусульман в городах Восточного Туркестана, которые давали ханству людей, деньги и чиновников.
Абиль показывает, что история казахско‑джунгарских отношений была не только чередой войн, но и пространством браков, торговли и «скрытого родства». Он утверждает: «Я уверен, что у нас у всех есть ойратская кровь», напоминая о тысячах пленённых ойраток, ставших наложницами и жёнами казахских султанов и батыров. Хан Абылай, по словам историка, имел семь жён‑джунгарок и в целом почти не брал жён из казахских родов — это была тонкая внутренняя политика, а не вопрос «красоты» или статуса.
Особое место в разговоре занимает Аныракайское сражение. В массовом нарративе оно подаётся как финальная битва, где казахи «раз и навсегда» сломили джунгар. Еркин Абиль уточняет: да, в 1729–1730 годах казахские силы трёх жузов нанесли серьёзное поражение, после которого джунгары были вынуждены уйти из Туркестана и Ташкента, но ни империя, ни война на этом не закончились. «Эта битва — не наше Бородино. Она не могла сломать хребет империи. Её политическое значение, возможно, пересилило военное», — говорит он, связывая символику Аныракая с курултаем, выбором хана и объединением трёх жузов.
Не менее неожиданно звучит и «разбор» легендарной Орбулакской битвы, где якобы 600 казахов и кыргызов остановили 50‑тысячную армию джунгар. Абиль называет эти цифры мифологическими и напоминает, что решающим фактором стали окопная тактика, массовое использование огнестрельного оружия и подход примерно двадцатитысячного корпуса Жалантоса Бахадура. «Армии тогда редко превышали 10–20 тысяч человек, а рассказы о 50 тысячах — это язык туменов, а не реальная статистика», — поясняет историк.
Главную трагедию джунгаров Абиль связывает не с казахами, а с маньчжурской Цинской империей. К моменту решающих походов цинов Джунгария была уже разорвана междоусобицами, а казахские султаны, в первую очередь Абылай, активно вмешивались во внутреннюю борьбу, поддерживая то одного, то другого претендента на ханский престол. «По сути дела, государство было обречено. Амурсана — лишь последний камешек, вызвавший лавину», — говорит Абиль, напоминаюший, что цинские войска провели фактический геноцид ойратов, после которого народ как единое целое перестал существовать.
На фоне исчезновения целой империи судьба казахов выглядит иначе. Да, были «Годы великого бедствия» — Актабан шұбырынды, бегство аулами, потеря пастбищ в Семиречье и Верхнем Прииртышье. Но казахский этнос выстоял, сохранил исламскую идентичность и в итоге вернул себе государственность. «В результате исторически победили казахи. Мы остались, мы сохранили идентичность. Да, мы потеряли политическую самостоятельность, но потом её вернули», — резюмирует Еркин Абиль.
На этом фоне звучит, пожалуй, самая провокационная мысль выпуска: «Я уверен, что у нас у всех есть ойратская кровь» — и именно эта общая, но забытая кровь не позволяет свести историю к чёрно‑белой схеме «мы — жертвы, они — палачи».